Оскар, ещё сонный, ухмыльнулся и положил ладонь на её ягодицу, сжав: — Успеется. Сначала ты должна заслужить это. Ты хоть помнишь, что ещё месяц назад даже не разрешала попробовать с тобой в попку? Ломалась, ханжу из себя строила. А теперь — два кулака в задницу и конский член. Быстро же ты изменилась. ЛКонечно же ты это получишь, я сам хочу на это посомтреть, но сначала докажи, что хочешь по-настоящему.
И начался день, в течение которого её желание должно было вырасти до размеров одержимости. Родные сговорились специально помучать Синди в ее нимфомании, в том что начало полностью заполнять ее сущность.
За завтраком Гейл потеребила её соски, и Синди вздрогнула, расплескав молоко. Бак, проходя мимо, ущипнул её за ягодицу и приаскал пальцем ее звездочку — не сильно, но так, что мышцы ануса сжались в ответ, напоминая о вчерашней наполненности и о том, что он, её приёмный отец со своим огромным членом вполне сгодится для наполнения ее похотливых отверстий. Оскар же не позволял ей и намёка на разрядку: стоило Синди прижаться к нему бёдрами, как он отстранялся и говорил с ленивой усмешкой:
— Нет. Ты будешь молить за то что не позволяла мне раньше. Иди расскажи всем, как именно ты хочешь этого. Как хочешь, чтобы твой зад разорвали для жеребца, может быть тебе кто-то поможет.
И Синди рассказывала. Сначала шёпотом, краснея, уткнувшись в плечо Бака, пока тот перебирал сено:
— Я хочу чувствовать его всего. Каждый сантиметр. Хочу, чтобы мой анус раскрыли так, чтобы конь вошёл целиком и я ощутила его яйца у себя между ног. Хочу быть его задней дырой. Растяни меня, папа.
Бак от таких слов застонал, но только провёл ладонью по её спине, не опускаясь ниже.
Позже, у колодца, Шон, заметив, как Синди трётся о деревянный сруб, остановил её, зажав между своим телом и стеной:
— Скажи мне. Вслух. Громче. Что ты хочешь, чтобы с тобой сделали? Что должно войти в твою растянутую задницу?
И Синди, облизывая пересохшие губы, выдавила из себя слова, ставшие её молитвой:
— Я хочу руки в мой зад. Я хочу быть такой раскрытой, чтобы даже не заметить, как в меня войдёт член жеребца. Я хочу быть просто анальной дырой. Его дырой и вашей. Растяните же меня.
Шон, тяжело дыша, убрал её руки, не позволив коснуться его паха, и ушёл, оставив её дрожащей на солнцепёке.
К полудню Синди металась по двору, как дикая кошка в течке. Она подходила к Оскару, когда тот помогал чинить сбрую, и, запустив руки в его штаны, нащупывала горячий, напряжённый член — но он мягко брал её запястье и вынимал:
— Нет. Ты ещё не готова. Ты должна захотеть этого так сильно, чтобы боль стала наслаждением. Расскажи Гейл, что ты будешь чувствовать, когда конь войдёт в твой раскуроченный зад.
Синди, задыхаясь, шла к Гейл, которая поливала цветы, и, опускаясь перед ней на колени, говорила:
— Я буду чувствовать, как он двигается у меня в животе. Как его ствол трётся о стенки кишечника, которые растянут так, что они станут прозрачными. Я хочу, чтобы после этого из моего ануса вытекало его семя, а я не могла сжать мышцы, потому что их больше нет. Там, внизу, будет зиять дыра размером с кулак.
Гейл слушала, наклоняя лейку, и вода медленно текла в пыль. Она погладила Синди по голове как ребёнка, но ничего не позволила ей.
Весь день они дразнили её мимолётными прикосновениями: щипками за набухшие соски, тёплыми ладонями на пояснице, горячим дыханием в ухо, когда
Дочь обожает лошадей (Главы 1 - 13)