Бак шептал ей, какая она будет красивая, насаженная на конский член задним ходом. Но каждый раз, когда её дыхание учащалось и ноги начинали подкашиваться, кто-нибудь отстранялся, и Синди оставалась с разрывающей пустотой между ног, истекающая смазкой, с ноющим анусом, который требовал немедленного заполнения.
К вечеру она была сломлена. Не физически — воля её растворилась в желании. Синди, полностью обнажённая, подошла к Баку, уткнувшись лицом в его грудь. По бёдрам у неё текли струйки собственной смазки, а анус, самопроизвольно сокращаясь, выдавливал прозрачную слизь — тело готовилось, даже не спрашивая разрешения. Голос её был тих и абсолютно спокоен:
— Я готова. Даже если это разорвёт мою задницу. Я готова. Возьмите меня.
Бак, её приёмный отец, почувствовал момент и кивнул. Пытка закончилась, интересная предстояла работа.
Вечер опустился на пастбища душным покрывалом. Зной отступил, уступая место крикам первых ночных сверчков и запаху сена, смешанному с мускусом животных. В амбаре, под тусклым фонарём, уже стоял золотистый жеребец — тот самый, с которым Синди была знакома, — и его возбуждение выдавало набухающее, выдвигающееся из ножен естество. Почуствовав запах Синди у жеребка показалась тёмная головка, блестящая от смазки, за ней медленно выползал сам ствол — удлиняясь и удлиняясь, пока не достиг больше полуметра длины, толщиной с добрую пивную банку. Синди помнила: во влагалище он помещался от силы наполовину, упираясь в шейку матки и заставляя её кричать от смеси боли и удовольствия. Но зад, растянутый должным образом, мог принять гораздо больше — все эти сантиметры, вплоть до самого основания, где ствол переходил в набухшие яйца размером с хорошие яблоки. Там, вглубь, прямая кишка изгибалась и растягивалась, способная вместить то, о чём влагалище и мечтать не могло. Эта мысль заставляла Синди дрожать.
Гейл готовила смесь, и её пальцы двигались размеренно, втирая масло в ладони Бака. Она массировала каждый его палец, разминала суставы, делая руки скользкими, и приговаривала негромко:
— Сегодня ты откроешь её анус так широко, как только возможно. Сначала один кулак, потом второй. Не торопись. Ты должен почувствовать, как её зад расслабляется и раскрывается под твоими руками.
Шон и Оскар сидели на тюках у стены, их члены уже напряжённо упирались в ткань штанов, но они не вмешивались — они были зрителями, свидетелями, и их дыхание сбивалось в такт с каждым движением Гейл.
Синди опустилась на колени на копне сена, широко разведя бёдра. Её промежность, ещё хранившая следы ночных утех — покрасневшие, набухшие губы, приоткрытый анус, влажный от остаточной смазки, — была открыта всем, и в этом беззастенчивом обнажении было больше зова, чем во всех словах. Она прогнулась в спине, подставив ягодицы, и Бак увидел, как её анальное отверстие медленно, словно в такт дыханию, сжимается и расслабляется, выпуская прозрачную каплю слизи — знак того, что кишечник уже начал самоочищение, готовясь к вторжению.
Бак опустился на колени сзади, и его ладони легли на её ягодицы, раздвигая их шире, обнажая влажную, тёмную ложбинку. Он нанёс масло на пульсирующее анальное кольцо и начал массировать его круговыми движениями — медленно, вдавливая тёплую жидкость в каждую складочку. Смазка пузырилась, проникая внутрь, и Синди застонала, вращая задом, подставляя то одну, то другую сторону, пока сфинктер под его пальцами то сжимался, то раскрывался, впуская кончики пальцев.
Когда первый палец скользнул в прямую кишку, мышцы сжались, но тут же расслабились. Второй вошёл легко, третий — уже плотнее, и Бак начал осторожно вращать рукой, растягивая анальный сфинктер, ощущая, как горячие, скользкие внутренние стенки обхватывают его пальцы, пульсируя в магическом ритме. Синди подалась назад, и из ануса вытекло масло;
Дочь обожает лошадей (Главы 1 - 13)